клиника

Коллективная практика в учреждении возникает не в связи с психотерапевтической целью. Прежде всего, это происходит по причине невыносимости самой клиники. Практика предоставления убежища, ухода, помощи (в том числе и принудительное заключение) необходима в случае возникновения угрозы выживанию или социальной жизни страдающего человека. В этом случае последствия «возвращения в реальное» влечений могут оказаться драматическими для него или его окружения. Примером может служить высказывание молодой женщины на клиническом представлении. Ее субъективная позиция, уверенность в своей уродливости, выражалась настолько сильно, что была для нее не переносимой. «Вне больницы я скажу «да» неважно кому и неважно на что», — как это действительно случалось до ее госпитализации, — «вот почему я хочу остаться в больнице».

Клиническую мотивацию существования учреждения можно рассматривать с нескольких сторон. С одной стороны — профилактика «непризнания» ее незаменимой социальной функции. Что означает создание препятствий для ее ликвидации, подобно тому, как это было реализовано в Италии. И не потому, что если учреждение вылечивает, то оно должно быть поддержано, а если не вылечивает — должно быть упразднено. В случае первого аргумента, велик риск рассматривать пребывание в больнице на неопределенный срок как естественный факт, а второго — риск трудностей при возвращении в семью или в привычное окружение для пациентов, что подвергает их опасности бродяжничества и новых переходов к действию (passages à l’acte). Поддержание этой «социальной» функции является тем, что позволяет точно отметить границу терапевтического волеизъявления, без которой учреждение рискует превратиться в место отчуждения и апробирования крайностей. Возможно, именно благодаря такой путанице между гостиничной функцией, госпитализацией (в этимологическом смысле термина) и терапевтическими целями, учреждение и стало объектом критики и мер упразднения.

С другой стороны, подчеркивание социальной необходимости практики в учреждении в ответ на определенные «форклюзии влечения» имеет своим преимуществом то, что в самой команде медицинского персонала акцент смещается от иерархии компетенции, предполагаемой дипломами, к реальному клинического вопроса, разделяемого командой.

Речь идет о том, могут ли дискурсы, вписанные в медико-социальное поле и пронизывающие учреждение, быть ориентированы вопросами психоанализа, вопросами, которые психоз ставит перед психоанализом, а не о том, может ли  практика психоаналитика  вписаться в среду этих практик.

Когда клиническое состояние психоза может позволить включение трансфера на аналитика, тогда не является ни необходимым, ни даже желательным, чтобы субъект находился в учреждении или был включен в систему помощи. Лечение психоза не требует автоматически коллективного ответа, это доказывают многочисленные свидетельства лечений психотических субъектов у психоаналитиков; хотя субъект часто устраивается так, чтобы создавать вокруг себя сеть третьих лиц (аналитик, психиатр, универсальный терапевт, социальный работник), что эквивалентно невидимому учреждению.

Но, когда такое включение не является выполнимым, клиника также требует ответа, который не может быть ни ответом единственного практикующего, ни «одномоментным» ответом дня. Беспокойство, оскорбления, повреждения, «эпилептиморфный» кризис, потасовки, персекутивная интерпретация жеста не дожидаются встречи, отложенной на завтра, чтобы проявить себя. И некий способ обращения к субъекту, способ вмешательства или невмешательства, расчет положения, которое нужно занять, может быть востребован любым практиком и в любой момент, не совпадающий с практикой или моментом консультации. Говоря иначе, клиника иногда требует ответа или практики госпитального образца. Вопрос состоит в том, может ли психоанализ, как таковой, освещать, направлять, ориентировать клинику, то есть, позволяет ли он осуществлять медицинскую деятельность и акцию помощи, поддержки, размещения, взяв в качестве критерия различные условия возвращения в реальное влечения в контексте жизни в учреждении. Речь не идет больше о том, может ли или как именно может психоанализ разместиться среди других практик медико-социального поля, но могут ли эти другие практики осуществляться, в своей клинической мотивации и в своей социальной функции, с учетом гипотез психоанализа. Речь идет о том, могут ли дискурсы, вписанные в медико-социальное поле и пронизывающие учреждение, быть ориентированы вопросами психоанализа, вопросами, которые психоз ставит перед психоанализом, а не о том, может ли практика психоаналитика вписаться в среду этих практик.

Каждый практикующий может иметь присущий ему стиль, собственный ​​способ присутствия (рассеянного или внимательного), свой юмор и свою серьезность. У каждого практикующего аналитика могут быть свои специфические обязанности. Но каждый должен внести свой вклад в то, чтобы представлять фигуру большого Другого, которая позволяет субъекту иметь в ней место без прорывающегося перехода к действию. При этом обнаруживается, что воплощение умиротворяющей фигуры большого Другого, создание некой «атмосферы» [1] жизни в обществе, обеспечивающей более терпимое пребывание для всех, не является уделом или долгом одного единственного практикующего, а может происходить лишь при ориентации на работу, разделяемую всеми практиками по ту сторону компетенции каждого. Именно природа клиники, требующая практики сообща, приводит к формированию команды.

Таким образом, ориентир, найденный в реальном, который мотивирует существование учреждения, трансформирует вопрос соотношения психоанализа и учреждения, заданный озабоченностью в идентификации каждого практикующего. Возникают два типа вопросов. С одной стороны — возможности, способы применения психоанализа к другой практике, с другой — отношения между психозом и психоанализом.

[1] Согласно ценному образу Антонио ди Чача


Адаптировано по переводу Ирины Север. Опубликовано с согласия автора.

Опубликовать в Google Plus