Задолго до аналитиков писатели свидетельствовали о чарующей силе образа и сходстве этой силы с проявлениями крайнего опыта безумия. Вспомним о «Песочном человеке» Гоффмана или «Орла» Мопассана, которые, в числе других, показали цену опустошительного измерения образа, когда он теряет свой чисто воображаемый  характер, навязывая субъекту избыток реального.

Дыра в зеркале

Попробуем показать структурную подоплеку в том случае, когда больше нет никакой Кастафиоры, чтобы смеяться на тем, какой прекрасной она видит себя в этом зеркале. Для этого мы будем опираться на урок, который мы смогли извлечь из лечения одного психотического пациента. Речь идет о случае, где очевидным образом проявляется проблематика конструирования образа тела в психозе. Поэтому для начала здесь кажется уместным вернуться к первому и структурному опыту, представляющему собой стадию зеркала, которую Лакан описывает как «формирующую функцию Я (je)». В этом опыте, перед зеркалом, ребенок находится на руках у матери, и в этот момент  происходит нечто фундаментальное и определяющее для существования субъекта. Речь идет об опыте, итогом которого является выстраивание зеркального образа, в котором ребенок переживает присущий человеку диссонанс, так как он встречает другого самого себя.

Хотя он и не без ликования узнает свой собственный образ в зеркале, но тем не менее он должен отвернуться от себя, чтобы искать в Другом, что-то чего не хватает в этом образе и в чем он хочет убедиться. Например, в том, что язык населяет его мать и в том, что существует необходимость вписаться в означающее Другого: «Как же ты похож на своего дедушку!». Но эта защита, полученная от символического, также указывает на некоторую неудовлетворенность: «Ты говоришь мне это, но в то же время, что я действительно есть для тебя?» — задается вопросом малыш. И именно в этой нехватке языка субъект пытается найти то, что могло бы придать прочность (consistance) его существу. Ему остается таким образом взгляд Другого, взгляд, взятый как объект, в котором незначительная часть его существа может укрыться. Но это лишь быстро исчезающая вспышка: свидетельство о реальной встрече в момент ее исчезновения. Таким образом субъекту удается, испытав себя в роли объекта во взгляде Другого, найти обоснование для своего существа, не в виде чего-то стабильного, а в виде потери, нехватки. Именно здесь размещается либидо не фиксированное в образе. Поэтому опыт зеркала является основополагающим в формировании отношения субъекта к объекту.


12063967_10153692121292250_1831296568_nОбъект, которым обмениваются ребенок и мать перед зеркалом не есть ничто, но — почти ничто. И это почти ничто конструирует матрицу отношений субъекта к объекту, т.е. его вписывание в фантазм. Этот особый момент конструирования фантазма приводит к превращению объекта в означающее. Означающее занимает таким образом место того, что отсутствует в образе, который возвращается в зеркале. И то, что отсутствует, это то же самое, что и структурирует, упорядочивает и дает смысл образу.

Эта дыра в зеркале имеет парадоксальную ценность: одновременно свидетельствует как о несогласованности каждого регистра RSI (реальное, символическое, воображаемое), так и о необходимости увязывания этих трех измерений. Субъекту остается завязать этот узел, отталкиваясь от точки невозможности, в которой он не может быть целым. Отсюда и интерес к переложению стадии зеркала в топологию борромеевых узлов, поскольку она показывает, что связь между регистрами осуществляется начиная с дыры в каждом. В психозе зеркало Другого, как разбитое, отсутствует. Другими словами, то, что отсутствует, это и есть нехватка. Последствием этого на воображаемом уровне является то, что образ  тела, не обретая целостности, остается раздробленным. Именно в этой структурной точке должны находить себе объяснения такие феномены как попытки перехода к действию с целью разрушения другого, которого слишком много, или также случаи, где красота некоторых детей аутистов выставляется напоказ, когда их образ реализует собой фантазм матери, не подвергшейся кастрации. В символическом плане речь Другого, будучи неспособной отделить маленького субъекта от его поглощения образом при помощи какой-либо черты идентификации, редуцирует его бытие до «ты есть это», что воплощает собой сверх-я психотика, препятствуя выходу наружу любому вопросу о желании Другого. И наконец, в плане реального, наслаждение субъекта это не то, что присутствует мимолетно при обмене взглядом, но является фиксацией его тела на единственно одном (l’un tout seul), на наслаждении существа, когда, например, его глаза склеились с зеркалом без какой-либо возможности купирования и диалектизации его позиции.

Ужас двойника

Перейдем к случаю месье Ф. Обращение к случаю взрослого человека говорит о том, что вопрос зеркала не стоит понимать как исторический момент, проходимый всеми в детстве, но скорее как момент insight, c которым мы можем сталкиваться при каждой новой встрече. Это момент скорее логический чем хронологический, поэтому в нем, в некотором роде, субъект должен повторить путь, связывающий регистры его существования, начиная с момента, когда он заметил нехватку в Другом. Поскольку речь идет также о лечении психотического субъекта, то для нас возникает вопрос и о позиции аналитика в переносе, то есть о способе, которым он может поддержать эту функцию дырявого зеркала, отсутствующую в случае психотика.

Жизнь месье Ф., 40 лет, была отмечена уверенностью в том, что он был убит в детстве. Из этой уверенности он вывел необходимость того, что он, в свою очередь, должен убивать. Он обратился к аналитику, чтобы умерить то, что он называл, «принудительным импульсом», потому что он казался ему опасным: «Все идет от моего отца. Он и есть автор первоначального убийства. С тех пор я жил с ужасом двойника. Я мог с ним говорить лишь тогда, когда его кресло было пустым, в противном случае, когда тот отец, который был во мне, медведь, который раздувался в моем мозгу, накладывался на того, настоящего отца, передо мной и тогда я мог совершить убийство».

Несколько раз, когда напряжение было слишком сильным, он уходил один в лес. И там, вооружившись топором, он повторял сцену финального жертвоприношения, в надежде, что она освободит его от вездесущего адского двойника. В этом аду он также мог пытаться освободить себя, реально проходя сквозь окна. Это закончилось четверным переломом руки, двойным переломом колена, однако, в то же время, и достижением умиротворения на несколько часов. После перехода через зеркало, он мог по его же словам, «почувствовать наконец свое тело». Этот дикий переход, придающий консистенцию, был заменой недостатка инвестирования либидо в образ тела, который обычно делает возможным связь с зеркальным образом.

Но для месье Ф. образ может также и наоборот обретать консистенцию «гранита», поскольку, например, под дороге к аналитику он слышал на улице командный голос своей матери, говорящий: «Стань монахом, облаченным в чистую ризу». Ему, таким образом, не остается в качестве защиты против этого принудительного одевания ничего, кроме как буквально кататься в грязи, чтобы запачкать образ, который ему навязывает наслаждающийся Другой. Во время сеанса колебания связанные с отсутствием консистентности тела и присутствие умерщвляющего сверх-я заставляли его физически двигаться. Он должен был, например, вставать с дивана, поскольку вытянутая поза напоминала ему мумию обвязанную ленточками или ложиться на пол, чтобы ощутить размеры своего тела поскольку ощущение раздробленности своего тела делали речь невозможной. 

Наконец, и, возможно, особенно, он часто чувствовал себя в конфронтации с этим родительским указанием вдолбленным с детства: «Смотрит то, на что, ты смотришь». Эта фраза вызывала особую тревогу, потому что, как он говорил: «Я не знаю больше, где мне спрятаться, поэтому я паникую». Эта сцена кажется мне парадигматической для стадии зеркала, к которой нет доступа, поскольку речь Другого делает здесь невозможным разделение между полем взгляда и полем видения. Ничто не может быть упущено в этом высказывании, которое равноценно самому акту высказывания. В таком случае не возникает разрыв, создающий место для загадки, позволяющей укрыться от взгляда другого.

Мы видим здесь, в противовес тому, что происходит когда в зеркале есть дыра, — что спекулятивное поле может выстраиваться образуя связи не с Другим-слова и Другим-языка, но в данном случае со скопическим влечением. Дыра в зеркале соответствует дыре телесной, отчего объект, выпадающий из зеркала, концентрирует в себе остаток либидо. Когда ситуация, связанная с этими бессмысленными словами: «Смотрит то, на что, ты смотришь», — становится слишком невыносимой, месье Ф. уходит в то, что он называет «я бегу, следовательно я существую».

Он мне рассказал об одном из своих блужданий, заведших его в Амстердам, он рассказал следующее: «Я провел два самых прекрасных дня моей жизни в компании немецкой проститутки. Мы говорили о нашей жизни, о нашей схожести, мы оба были отвергнуты обществом и в то же время приговорены служить другим». Но под конец этих двух ночей экзальтации, без сексуальных отношений, эта идентификация с отбросом, с которой он столкнулся, трансформировалась в выплеск насилия. Он должен был снова тогда бежать, чтобы не причинить вреда своему партнеру. В зеркале, которое представляла собой для него партнерша, он, скорее, видел не похожего на себя человека, в котором мог бы узнать себя, а существо настолько близкое, что ничто не могло его отделить от него — разве только разрез посредством деструктивного акта. Партнерша была здесь низведена до ближнего, воплотившего собой смертельную неизбежность вещи по ту сторону любой умиротворяющей идентификации.

Снимок экрана 2015-10-14 в 1.00.56

Понятно, что подобное отношение к образу могло сподвигнуть месье Ф. к поискам своего освобождения лишь в блуждании. И только в рамках лечения он мог попытаться выстроить очеловеченное пространство, то есть то место, где можно было бы поместить наслаждение, которое не было бы таким образом везде. Так, именно, по отношению к зеркальной симметрии, он впервые пробовал локализовать наслаждение, когда сформулировал: «Я думаю о груди моей матери, ее голых грудях без сосков. Это грудь к  которой, прильнув, нечего брать. Это мое мучение, воспоминание о матери, которая не давала мне рожка или которая оставляла меня одного с соской. Но в этот раз, вместо того чтобы яростно кусать себя, я увидел как на моей груди появилось черное пятно». Это темное черное пятно появилось на нем на некоторое время, в течение которого ему стало лучше. Без сомнения, по примеру Шребера, он нашел в этом одновременно образ феминизации своего тела и способ локально заместить первичную травму психотика: встретив материнского другого, которому не нужно было уступать никакой телесный объект.

Реконструированный  образ

После двух лет анализа месье Ф. cмог прийти к выводу, что лечение позволило ему, прежде всего, «не допускать склеивания одного образа с другим». Так, он удивляется  тому, как эволюционировал один сон, который ему постоянно снился. До сих пор это был сон, в котором он видел себя играющим в теннис с отцом. Во сне отец неминуемо разносил его со счетом 6-0, 6-0, сопровождаемым обидным комментарием матери, на немецком языке, в его адрес: «Ты настоящая тряпка. Посмотри на Бориса Бекера — вот это мужчина!». Недавно ему приснилось что он сыграл 6-4, 6-4. Он очень справедливо заметил, что важным моментом является умеренный характер счета.

В то же время, очарование, которое он испытывал перед сценой дуэли на ножах в «Вестсайдской Истории», фильм, который он смотрел с десяток раз, размывается. Это то, что он называет «нож, занесенный на экран». Отныне он может смотреть этот фильм более спокойно. В конце концов, его отношение к письменной речи изменилось. Он не мог читать книгу, поскольку название для него отделялось от обложки и входило в его мозг, что заставляло его выжечь паяльной лампой некоторые из названий, которые слишком его атаковали. Это была особая драма для него, так как перед своим провалом, он был по профессии библиотекарем. Теперь, как он утверждает, «я могу читать и писать, поскольку чувствую что топор (то, что должно было помочь избавлению от ада двойника) может трансформироваться в карандаш». В этом случае текст, как и образ, находят свои рамки (страницы, экран) и свою консистентность, связь с кажущимся. Этот момент конституирования образа как не-всего топологически занимает центральное место одновременно пустого и обрамленного, того, где в борромеевом узле располагается объект а.

В качестве заключения процитируем фразу месье Ф. который, хотя совершенно не знаком с аналитической литературой, является очень строгим теоретиком: «Когда я прихожу к вам, то попадаю словно в пустой дом. Это то, что мне позволяет перейти от импульса к фантазму».


Отрывок из книги Жака Бори «Психотик и психоаналитик», с. 109–116.
Перевод Анатолия Вайнштейна в редакции Ирины Соболевой. Опубликовано с согласия автора.

Опубликовать в Google Plus