Отрывок из книги Альфредо Зенони «Другая клиническая практика», стр. 237–239. 

Вопреки тому, что сходу можно предположить, регистр смысла — т.е. понимание, нахождение смысла, размышление, рефлексия и тому подобное — включает в себя по определению также и измерение безграничного (une dimension de sans-limite). Действительно, в регистре смысла мы оказываемся в возвратном движении, которое не знает точки остановки. Объяснение смысла одной фразы предполагает возвращение к предыдущей фразе, которая должна быть истолкована фразой последующей, и так без конца. Смысл вводит нас в регистр, который уже структурно включает в себя еще-не-понятое, еще-не-истолкованное — то, что затуманивает горизонт, что оставляет на нем ореол затемнения.

Это как раз то, что питает «герменевтику», истолкование. Но в психозе именно это и заставляет субъекта чувствовать угрозу. Семантический регистр речи всегда включает в себя измерение потустороннего. Оно несет в себе непрозрачность, недопонимание, что-то непроясненное, тем самым индуцируя идею загадочного значения, всегда готового просочиться в речь.

Управление переносом (трансфером) предполагает, следовательно, такую ориентацию в практике, которая бы не делала ставку на веру в возможность «выразить себя», «поместить в слова» посредством терапии. Поскольку речь имеет также и вектор наслаждения, о чем Лакан говорил на позднем этапе своего учения, сопоставляя понятие эротоманического трансфера и понятие субъекта наслаждения. Действительно, кажется, что в психозе — и начиная именно от психоза, вообще в любом феномена языка — символическое не является чистым и простым замещением реального, но и само по себе включает аспект реального. Простой пример: ясно, что оскорбление, будучи моментом речи, тем не менее содержит в себе измерение реального, измерение перехода к действию (passage à l’acte). В оскорблении, а также в меньшей степени в издевке или иронии, чувствуется, что речь вовсе не отделена от наслаждения, что она также может быть вектором наслаждения.

Предположение, что речь сама по себе аннулирует наслаждение актом говорения как таковым, приданием смысла травмирующему событию или переходу к действию — должно быть пересмотрено по крайней мере в отношении психоза. Клиника подтверждает, что «принуждение говорить» в большинстве случаев далеко от того, чтобы быть источником облегчения. Нам определенно известно, что разрешение говорить или принуждение говорить несвободны от наслаждения или насилия, объектом которых субъект является, а также от наслаждения самого субъекта; это не аннулирует наслаждение, а тем или иным образом его включает.

12234

Стоит ли предпочесть молчание? Не исключено. Это подтверждает терапия человека, который, встретив уже несколько известных терапевтов, пришел к одному из наших коллег. На втором сеансе аналитик сдержанно начинает беседу: «И в чем же дело?» После этого последовала остановка сеанса и письмо в резких выражениях: «Почему вы мне это говорите? Вы хотите вновь подвергнуть меня тому, через что другие заставили меня пройти?» Наученный этой реакцией субъекта, аналитик становится еще более сдержанным и не говорит ничего. Однако на следующем сеансе, когда пациент произносит: «Мне нужно начать думать о своем будущем», аналитик делает пунктуацию простым «это точно». Снова письмо и снова упрек. В итоге терапия принимает свою адекватную форму: субъект приходит к аналитику, хотя тот ничего не говорит, абсолютно ничего не говорит, и лишь улыбается в момент приветствия и прощания.

Тем не менее опыт нам также показывает, что придерживаться молчания или чистого слушания в большинстве случаев неэффективно, если не сказать, что это вообще переживается пациентом как угроза. В некотором смысле мы всегда находимся между Сциллой разговора и Харибдой молчания, и мы не можем придерживаться стандартных предписаний. Однако в любом случае напрашивается необходимость определенной дисциплины речи. Даже когда мы говорим, поскольку мы не можем обходиться лишь молчанием — мы стремимся использовать режим означающего с низкой семантической нагрузкой. Мы стремимся, образно говоря, нейтрализовать измерение «по ту сторону речи». Мы стараемся уменьшить насколько возможно разрыв между высказыванием (le dit) и актом высказывания (le dire).


Перевод Василия Семенова. Опубликовано с согласия автора

Опубликовать в Google Plus