Отрывок из книги Альфредо Зенони «Другая клиническая практика», стр. 44–46. 

что  копия

Вопрос предваряющий: какова психоаналитическая ориентация?

Термины, в которых сформулирован вопрос, уже сами собой подразумевают выбор предварительной ориентации в том поле, где поставлен вопрос. Так, чтобы поставить вопрос о «возрасте, в котором ребенок вступает в Эдипов комплекс», уже нужно предполагать некую концепцию клиники, одновременно связанную с концепцией каузальности человеческой патологии и концепцией психоаналитического действия. То есть совершенно другую концепцию, нежели та, в которой мы ставим вопрос: какое место может занимать ребенок в желании Другого, как продукт сексуальной встречи двух субъектов.

Аналогично формулировка вопросов вокруг институциональной практики отсылает к предположениям, увязывающим в некую ориентацию сразу три концепта: концепт клиники, концепт трансфера и аналитическую позицию. И вопрос, который чаще всего ставится о институциональной практике: можем ли мы и как именно практиковать психоанализ в больницах, центрах психического здоровья, общинах? — сам по себе предполагает особую ориентацию этой практики. Предпосылки этой ориентации хоть и не так заметны в вопросе, четко отделяют его от другой ориентации, с совершенно иной манерой постановки вопроса: какие клинические структуры, какие субъективные позиции, какие требования встречаются в центре психического здоровья, в больнице, в общине?

Первая формулировка сразу ставит акцент на действиях операторов и свидетельствует об их озабоченности своей ролью. Как/до какой степени можно применять/адаптировать метод и знание к другому контексту, отличному от классического контекста «частной практики»? [1] Что мы можем сделать для всех этих людей? Иначе говоря, являемся ли мы в учреждении тем же, чем и другие, или мы здесь сами по себе, отдельно от учреждения?

Важно то, что мы можем сделать для него, а не то, кем он является, — за этим вопросом скрывается забота о собственной
терапевтической идентичности

Вопрос о собственной идентичности, находящийся у истоков «проекта», — эта потребность быть полезным, развивать техники, соответствующие дипломам и образованию, — оставляет вопрос о клинике в тени. Факты подтверждают, что концепции, которые самоопределяются через термин «терапия»: семейная терапия, бихевиоральная терапия, гештальт-терапия и прочие — не содержат строго клинического раздела, не предоставляют концепта, позволяющего говорить о том, что такое паранойя, обсессивный невроз, меланхолия и т.д.

Акцент на оригинальность метода, на проект, на работу операторов, укоренен в отсылке к идеалу, откуда некто признает себя существующим. Такая укорененность делает нас совершенно слепыми к предварительным измерениям клиники. Все происходит так, как если бы нам встречался лишь усредненный или обобщенный психиатрический субъект: ни психотического, ни невротического, ни перверсивного в виде инвалида с «различной степенью отклонений» — к кому без разбора бы прилагались методы или техники, которыми владеет учреждение. Пока главной озабоченностью является то, что я могу сделать, — измерение структуральных различий между субъективными позициями норовит остаться неявным. Как если бы простое упоминание о таких позициях заставляло снова вспомнить трудные места, показывало невозможность, которую подразумевает клиника, угрожало квалификации, которую должны иметь действия оператора. Впрочем, легко заметить, что там, где акцент делается на терапевтическом потенциале медицинского работника или команды медицинских работников, — встречается с недоверием или раздражением вопрос диагностики под прикрытием терапевтической заботы — важно то, что мы можем сделать для него, а не то, кем он является. На самом деле, за этим вопросом скрывается забота о собственной терапевтической идентичности.

[1] Классическая практика частным образом, т.е. под трансфером.


Адаптировано по переводу Ирины Север. Опубликовано с согласия автора

Опубликовать в Google Plus